Мы никогда не были и не стали слепыми титанами, а в те годы, как и теперь, чилийские писатели и артисты нуждались во встречах и беседах друг с другом, желательно в каком-либо уютном доме с милыми и умными хозяевами. Тогда я закрывал глаза и молился, или пытался молиться, пока мое тело терзала холодная дрожь, а дети и подростки бегали по всей Пласа-де-Армас, погоняемые летним [26] солнцем, и смех, доносившийся отовсюду, наиболее точно аккомпанировал моему поражению. Раньше я жил в мире с самим собой. Наоборот, если бы не тонкая ирония Боланьо, они производили бы тяжелое впечатление, поскольку речь в них идет в основном о мрачных х годах, когда в Чили совершались убийства и пропадали люди, а также об отголосках этого времени, когда память и желание отомстить не дают покоя. Я начал беспокоиться, потому что, наверное, в доме меня ждали и Фэрвелл или еще кто-нибудь гадали о причинах моего долгого отсутствия.

Добавил: Todal
Размер: 40.80 Mb
Скачали: 76202
Формат: ZIP архив

Эти слова писателя вполне можно отнести к обоим включенным в книгу произведениям, хотя ничего смешного в них. Наоборот, если бы не тонкая ирония Боланьо, они производили бы тяжелое впечатление, поскольку речь в них идет в основном о мрачных х годах, когда в Чили совершались убийства и пропадали люди, а также об отголосках этого времени, когда память и желание отомстить не дают покоя.

Некая таинственная женщина, в чьем загородном особняке собирается интеллектуальный цвет нации, оказывается женой человека, который во время этих вечеринок в подвале, куда гостям нет хода, пытает и допрашивает людей…. Посвящается Каролине Лопес и Лаутаро Боланьо. Некая таинственная женщина, в чьем загородном особняке собирается интеллектуальный цвет нации, оказывается женой человека, который во время этих вечеринок в подвале, куда гостям нет хода, пытает и допрашивает людей… Посвящается Каролине Лопес и Лаутаро Боланьо Посвящается Каролине Лопес и Лаутаро Боланьо Снимите парик.

Честертон Скоро, совсем скоро меня не станет, а как многое еще хочется сказать. Раньше я жил в мире с самим. В молчании, но в мире. Но потом что-то произошло. Виноват тот поседевший юнец.

Чилийский ноктюрн — Боланьо Роберто, Страница 1, Читать онлайн

Я жил в мире. А теперь нет. Там найдется кое-что из сделанного мною, нокоюрн это кое-что может меня оправдать и опровергнуть ложь, которую тот поседевший юнец распространил повсюду в одну сиятельную своей чернотой ночь.

Я потерял доверие к. Это сладкое слово — доверие. Но надо как-то отвечать. Всю жизнь я твердил об. Каждый должен отвечать за свои действия, за то, о чем сказал, а еще — о чмлийский промолчал, да, о чем смолчал, поскольку молчание достает до неба и его слушает Бог, который все понимает и обо всем судит. Так что осторожнее с ним, с молчанием!

А мне — отвечать за. Но мое молчание ничем не запятнано.

Это надо прояснить с самого робнрто. И прежде всего это должно быть ясно для Бога. Остальное не так важно. Бог — другое. Да я и сам пока не знаю, о чем буду говорить. Видимо, буду удивляться самому себе, опирающемуся на локоть. И что-то бормотать в полубреду, в надежде вновь обрести душевное равновесие.

Я иногда забываю даже собственное имя. А имя мое Себастьян Уррутиа Лакруа. Предки по отцу были родом из Басконии — Страны Басков, или Эускади, как принято говорить. Но у меня достаточно сил роберро воспоминаний, а еще для того, чтобы ответить на оскорбления этого поседевшего юнца, который вот так, ни с того ни с сего, вломился в мой дом со своими попреками.

Вот это и надо прояснить.

Я не лезу на рожон и никогда этого не любил, всегда призывал к миру и ответственности — за онктюрн, за слова, за молчание. Главное для меня — разумное начало, человек мыслящий.

  НЕ ПРОЩАЮСЬ АКУНИН СКАЧАТЬ БЕСПЛАТНО

Читать онлайн «Чилийский ноктюрн» автора Боланьо Роберто — RuLit — Страница 1

Мне было всего тринадцать лет, когда я услышал глас Божий и решил учиться в семинарии. Он не слишком настаивал, но был. До сих пор помню его тень, скользящую по комнатам нашего дома, будто тень угря или ласки. Еще помню — не знаю, как это получается, но помню — мою улыбку в полумраке, улыбку мальчика, каким я. Помню гобелен с вытканной на нем сценой охоты. Еще латунное блюдо с изображением ужина и соответствующим орнаментом.

И не только улыбку, но и озноб, который меня бил. В этой стране варваров, заявил он, путь литератора не бывает усыпан розами. В этой стране наследственных плантаций литературу надо искать днем с огнем, а умение по-настоящему читать не является достоинством. И поскольку я из робости ничего ему не болапьо, он спросил, наклонившись ко мне, не обеспокоен ли я чем-либо, не обижен.

Сказав это, Фэрвелл умолк, хотя его голубые глаза смотрели прямо в мои, я тоже молчал и, не выдержав его испытующего взгляда, скромно опустил голову, будто раненая птичка, представляя эту усадьбу, где жизнь литератора наверняка была усыпана розами, где умение читать считалось несомненным достоинством и где вкус был превыше житейских обязанностей и надобностей, потом я поднял взор, и мои глаза семинариста столкнулись с соколиными глазами Фэрвелла, и тогда я несколько раз кивнул, ответил, что приеду и что для меня было бы честью провести чилицский недели в имении крупнейшего литературного критика Чили.

Когда пришел назначенный день, в моей душе царили сумятица и неуверенность, я не знал, что мне надеть, сутану или мирской костюм, если костюм, то поди реши какой, а если сутану, то как меня там воспримут. Все трое были друзьями Фэрвелла. Однако на самом деле у него имелось столько друзей и недругов, что ноетюрн на сей счет было бесполезно.

Скачать книгу

Так вот, в тот день я отправился на станцию в паническом неведении, однако полный решимости проглотить любую пилюлю, какую только ни пропишет мне на этот раз Всевышний. Как сейчас и даже ярче помню чилийские луга и родных коров с черными или белыми, если угодно пятнами на боках, пасущихся вдоль железнодорожного полотна.

Временами перестук колес навевал сон, и я закрывал. Так же, как сейчас их закрываю. Но неизвестность встряхивала меня, и я вновь таращился на пейзаж — разный, то богатый сочными красками, то печально приглушенный. Когда поезд допыхтел до Чильяна, я нанял машину, которая подвезла меня до деревушки под названием Керкен. На главном пятачке не называть же эту площадку местной Пласа-де-Армас [4] не оказалось ни одной живой души.

Расплатившись с таксистом, я подхватил чемоданчик, окинул взглядом местную панораму и обернулся к нему за разъяснениями, а может быть, подспудно собираясь опять залезть в его колымагу и спешно ретироваться в Чильян, а оттуда в Сантьяго, но тот уже взял с места так, будто отсутствие признаков жизни, в котором чувствовалось что-то роковое, наполнило его первобытным ужасом.

О книге «Чилийский ноктюрн. Далекая звезда»

Какое-то время мне тоже было не по. Ну и видок у меня: Из-за рощицы выпорхнула стайка птиц.

Шепча скороговоркой молитву, я направился к деревянной скамейке в надежде привести хоть в какое-то соответствие то, что я в тот момент собой представлял, с тем, кем хотел казаться.

Он вырисовывался на фоне неба резным эстампом, нельзя сказать, чтобы очень жизнерадостным, скорее, смахивал на катафалк, рыщущий в поисках клиента для отправки в ад. Я ответил, что да, я тот, кого он ищет. Тогда посыльный молча соскочил с сиденья, сунул мой чемоданчик в повозку, а мне указал на место подле. Полный сомнений, усиленных ледяным ветром, задувавшим с горных отрогов, я на всякий случай переспросил его, не из усадьбы ли сеньора Фэрвелла он приехал.

  ПРОГРАММНОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ OPCOM 082010 НА РУССКОМ СКАЧАТЬ БЕСПЛАТНО

Тогда до меня дошло то, что для людей толковых должно было быть очевидным. Фэрвелл — это ведь псевдоним знаменитого критика. Попытался вспомнить настоящее имя. Звали его вроде Гонсалес, но фамилия куда-то ускользала, и я стал мучиться, говорить ли, что меня пригласил сеньор Гонсалес, или благоразумно промолчать.

Решил смолчать, откинулся на козлы и закрыл.

Поктюрн поинтересовался, как я себя чувствую. Тут, при звуке его голоса, приглушенного ветром, и вспомнилась настоящая фамилия Фэрвелла: Когда Керкен с его птичками остался за спиной, я почувствовал себя триумфатором.

Оба находились в гостиной, хотя назвать ее так можно было с большой натяжкой — скорее, библиотека или охотничья зала — так много было там энциклопедий, словарей и всяких сувениров, роберьо Фэрвелл привез из путешествий по Европе и Северной Африке, а еще дюжина голов животных, в том числе двух пум, добытых отцом Фэрвелла.

Как и следовало ожидать, разговор между ними шел о поэзии, и хотя он прервался в связи с моим прибытием и устройством в комнатке на втором этаже, но потом тут же возобновился. Помню, как мне не терпелось поучаствовать, что и было мне любезно предложено, но я предпочел остаться в роли слушателя.

Проявляя огромный интерес к литературной критике, я ведь еще и сам писал стихи, а тут сработала интуиция: Помню, мы пили коньяк, а еще помню, как, разглядывая фолианты на полках, почувствовал себя глубоко несчастным.

Временами Фэрвелл хохотал — казалось, слишком уж громко. Каждый раз, когда это происходило, я поглядывал на него исподтишка. Он напоминал Пана, или Бахуса в своем притоне, или полубезумного конкистадора, одичавшего в каком-нибудь форту на дальнем юге. Молодой человек, наоборот, смеялся тонким голосом, похожим на проволочку — нервную такую струнку, и смех его подтягивался вослед солидным похохатываниям Фэрвелла, будто стрекоза за гадюкой. В какой-то момент Фэрвелл объявил, что ожидаются еще гости, приглашенные на ужин.

Я потупил глаза и навострил уши, но гостеприимный хозяин робеото явно настроен на сюрприз. Потом я вышел прогуляться по усадьбе. За садом простиралось поле, диковатый пейзаж, поодаль тень деревьев, где хотелось укрыться. Было невыносимо зябко и сыро. Завидев какую-то хижину, скорее барак, окна которого светились, поспешил. Слышались смех мужчин и возмущенные восклицания женщины.

Дверь барака была приоткрыта. Постучав и не дождавшись ответа, я вошел внутрь.

Please turn JavaScript on and reload the page.

Вокруг стола сидели трое работников Фэрвелла, а у печи, где горели дрова, хлопотали две женщины, одна старая, другая молодая.

Увидев меня, они подошли и взяли мои руки в свои, шершавые на ощупь. Я почувствовал страх и брезгливость, но руки не отнял. И только тогда меня как ударило, что я до сих пор красуюсь в сутане, которую набросил на себя, собираясь в дорогу. Следовательно, приехав, я был настолько не в своей тарелке, что забыл переодеться в комнате, выделенной для меня хозяином.

На самом деле я только подумал о том, что надо переодеться, но вместо этого спустился обратно к Фэрвеллу в охотничью залу. И еще в той крестьянской хижине я предположил, что у меня так и не будет времени переодеться перед ужином. И еще — что у Фэрвелла, скорее всего, сложится обо мне ложное впечатление.